e-mail
Орден Восточных Тамплиеров - Ordo Templi Orientis back

Рассылка новостей



Телема в Рунете
Живой Журнал: Телемское Аббатство в России В Контакте: Колледж 'Телема-93'
































hosted by .masterhost
Всё о развитии человека и самопознании

Яндекс.Метрика

Rambler's Top100

Лесной царь[1]

Алистер КРОУЛИ

 

Примечание автора: Для этого рассказа я позаимствовал несколько эпитетов и даже целых фраз из «Золотой ветви» доктора Фрэзера. Сюжет обязывал меня описать место трагедии, и попытка соперничать с его волшебным слогом выглядела бы претенциозно и выставила бы меня на посмешище. Так что заимствования я счел меньшим злом.

 

Он предпочитал держаться в тени рощи. Луна сияла ярко, но он старался хорониться от ее света. Он шел, но куда — непонятно. Даже лесной сумрак не мог скрыть великолепной, устремленной вперед головы и пристального взгляда идущего без устали среди дерев. Кажется, он чего-то искал — и все равно снова и снова мерил шагами одни и те же места. Вот он подошел к озерцу лунного света на прогалине — достаточно близко, чтобы внезапная вспышка пронзила тьму. Нетрудно догадаться, что в руке у него был обнаженный меч. Скрытность и бдительность повадки выдавали единственную владевшую его разумом мысль: он сторожил, он ожидал нападения. Но откуда? Никакая иная сцена не сумела бы воплотить столько покоя и мира.

Луна заливала ярким светом холмы к северу от рощи; к югу склон убегал к затененному озеру, покоившемуся в чаше древнего кратера — так глубоко, что даже шальные ветра с холмов нечасто являлись тревожить его серебро своим дыханием, будто девы — свое зерцало.

Часть склона была срезана, освободив место для обширной, простиравшейся на пару сотен ярдов террасы. Воды плескались о ее подножье. На террасе возвышался маленький безмолвный храм с дорической колоннадой из серого туфа. Карнизы были поизысканнее и вырезаны из мрамора; также имелись терракотовые фризы, а чешуи позолоченной бронзы, выстилавшие крышу, возвращали луне ее серебряный поцелуй более кровавым отблеском.

Святилище укрывалось в огромном лесном массиве, совершенно недвижном в эту безветренную ночь. Один лишь ручей, бурля, вырывался из базальтовых недр, скакал по камушкам и несколькими водопадами низвергался в озеро. Ни один другой звук не тревожил ночи: страж-то шагал совсем тихо. Стояла весна, сухим листьям был не сезон, а мох и фиалки мягко подавались и благоухали под его стопой.

Неожиданно этот странный человек сделал энергичный жест, будто от нетерпения, и вышел на лунный свет, где среди буков и дубов белела мраморная статуя, отмечая место, где, возможно, пало какое-то лесное чудище. Он воздел голову к луне и потряс мечом — был то триумф или же мука? — бормоча какие-то странные слова. На свету лоб его оказался орошен крупными каплями пота.

Что за дивная то была голова! Браунингу впору было взять ее в модели для своего Иоанна Паннонского:

 

Вот Джона-Кузнеца глава, что молот вытесал. Огромные глаза,

Могучей угол челюсти и сжатые уста — все лучшее, что дал гранит,

Чтоб мужа изваять, способного урвать корону.[2]

 

Все признаки человека, сделавшего себя самостоятельно, стигмами запечатлелись в нем. Руки были длинные, кулаки — колоссальные, сильные и жилистые, узловатые и мозолистые. Росту он был гигантского, но сухощавый и скверных пропорций: спину словно согнули долгие годы трудов. Голова была почти абсурдно велика, челюсть выдвигалась вперед, как у гориллы, и рот тоже являл выражение соответствующее. Глаза говорили о хитрости и дикости, а с ними о решительности и гордыне. Это последнее качество было написано на всем его облике.

Осанка его свидетельствовала о достоинстве, и все же… О, да! С победоносностью всех его движений мешалась агония. Глаза устали выглядывать врага: страх туманил их острый блеск.

Не лист ли хрустнул? В мгновение ока человек отпрыгнул от статуи и затерялся в черноте леса. Мгновением позже с просеки примчалась женщина — бегом и хватая ртом воздух. На каждой поляне она останавливалась и громко кричала. Ужас, о котором свидетельствовали распущенные волосы и пребывавшие в полном беспорядке одежды, звенел у нее в голосе. Он же, впрочем, сообщал ей неестественную остроту восприятия, ибо мужчину с мечом она разглядела за много ярдов. Мгновенно изменив курс, она прянула к нему и пала к его ногам в позе страстной мольбы. Дыхания едва хватило, чтобы исторгнуть один пронзительный вопль:

— Убежище, о, царь!

— Здесь ты в безопасности, — отвечал ровным, бестревожным голосом странный человек, будто происшествие это было делом обычным и формальным. — Ступай в храм.

Бдительность свою, он, однако, удвоил. Женщина поднялась было на ноги, словно собираясь последовать его указаниям, но пошатнулась и снова упала.

— Сил моих больше нет, — зарыдала она. — Проведи меня в храм!

Повелитель лишь еще пристальнее посмотрел на некое дерево, одиноко возвышавшееся посреди поляны на овальном пятачке зеленого дерна. То был старинный дуб, массивный и величавый. Ему почудилось движенье среди дерев, окружавших его на почтительном расстоянии, словно придворные — повелителя. В качестве ответа он уложил женщину наземь единым взмахом меча и двинулся вперед.

Замеченное им движение мгновенно обратилось в паническое бегство, но эти длинные члены долгие годы мерили каждую тропку в лесу — день и ночь: у беглеца не было ни единого шанса. Не успел он и двадцати ярдов пролететь, как царь уже настиг его. Меч проткнул спину и грудь, и человек упал головою вперед. Другой даже не остановился, так он был уверен в своем ударе; мгновенно развернувшись, он возобновил свою бессонную стражу.

Однако в голову ему, кажется, пришла какая-то мысль. Он вытащил тела на прогалину, и, вынув откуда-то из одежды кусок веревки, подвесил их к нижней ветви огромного дуба. Хохотнув тихо и мрачно, он устроился у подножья древа и через мгновение уже спал.

 

II

А где-то еще той ночью другой мужчина тоже нес вахту — но относился он к своим обязанностям далеко не так серьезно. То был низкорослый, дюжий раб, необычайно сильный, с круглой брутальной головой на толстой бычьей шее. Волосы его отличались такой густотой и курчавостью, а лицо — такой темнотой, что невольно на ум приходила примесь африканской крови.  Он опирался на короткое римское копье-пилум с широким лезвием и толстым древком — и самым откровенным образом скучал. Время от времени он позволял себе сесть и передохнуть на ступенях виллы, которую охранял, и полюбоваться на луну, висящую над расстилавшимися внизу лесами. Ему отсюда было видно озеро и храм на террасе: лунный свет дарил им жизнь, несмотря на расстояние в несколько миль. Впрочем, он воспринимал их лишь как вид, пейзаж, декорации, не ведая о трагедии, как раз сейчас разыгравшейся в дальней роще.

Так туп был сей раб, что утратил всякое представление о долге… лишь легкое прикосновение к плечу пробудило его. Не успел он обернуться, как фигура, закутанная в черный плащ, мелькнула мимо него из дома и устремилась в леса, обступавшие усадьбу с запада. Он проводил ее взглядом. Фигура обернулась, поманила и кинулась дальше, к лесной сени. Раб заколебался. Он поглядел на виллу: она стояла темная. Рискну, подумал он, и поспешил к лесу, где уже исчезло таинственное видение. Не успел он, ступив во тьму, сделать и трех шагов, как уже нагнал его. Белая рука вынырнула из-под покрывала, поймала его руку, пожала и повела вглубь, дальше, туда, где в десяти ярдах статуя Пана стола в круглом бассейне, где играл источник Кругом бассейна земля образовывала покрытую пышным мхом террасу. Фигура двинулась туда, где на нем лежало пятно лунного света, и уселась, потянув раба за собою на землю. Воцарилась тишина.

Раб был совершенно ошарашен, и таинственный спутник явно этим наслаждался. Потом белая рука одним движением отдернула плащ с лица.

— Теперь ты мой! — промолвили уста.

Раб, однако, распростерся на мху в агонии ужаса.

— Госпожа! Госпожа! — только и смог пробормотать он.

— Я — твой раб, — выдохнул он, наконец.

Лик госпожи, гладкий и круглый, окаймленный крутыми локонами и украшенный выражением суровости и даже грубости, застывшим на тонких, твердых, изогнутых луком губах ее длинного рта, как бы от долгой привычки, смягчился и просветлел от смеха.

— Это не я ли — твоя? — тихо молвила она и, склонившись, поймала голову раба ладонями и принялась пожирать ее поцелуями.

Внезапно она осознала, что вот-вот встанет заря. Высвободившись, она быстро и молча пошла к дому — и дважды пошатнулась на ступенях.

Раб спал. Проснувшись, он в ужасе обнаружил, что солнце уже высоко, а он не на посту. Он кинулся назад, но никто его все равно не видел. Дисциплины в доме явно не хватало — хозяин уже месяц как ушел на войну. Когда он был дома, каждый из домочадцев встречал рассвет за работой — сейчас все было куда как проще.

Мысли его вернулись к событиям ночи: он устремил взор к дальнему храму.

— Спаси меня, Диана! — вскричал он. — Что за чудный сон мне приснился!

 

III

И это был лишь первый из многих ему подобных снов. Ночь за ночью, тем способом или иным, госпожа виллы исполняла свои фантазии. Пока лето катилось по лесам, она лишь взрастала в своей страсти, но даже и первые опавшие листья не предупредили ее ни о чем. Вместо этого она глядела на спеющие в садах плоды и считала их знамениями своей зрелой любви. Одно лишь дуновение зимы ворвалось в ее год — слух, будто вести пришли в Рим, вести о великой битве где-то на севере и о полном разгроме варваров.

У адюльтера масса недостатков, вдобавок он беззащитен с точки зрения морали. Зато и одно достоинство у него есть: мужчины в нем становятся горды, а, значит, и амбициозны. Не одна великая карьера началась с нарушения морального закона. В общем, когда минуло лето, раб стал несчастен в своем счастии.

До сих пор он вполне довольствовался рабским своим состоянием и даже не мечтал о возможности как-то его избежать. Теперь же, невзирая на множество тайных милостей госпожи Клавдии, удовлетворение покинуло его. Даже сами дары ее питали новорожденный дух свободы. Она даже не заговаривала о том, чтобы попросить ему вольную, когда хозяин вернется: он же инстинктивно знал, что она и не отважится. Да и жесткая общественная система республики не оставляла никакой надежды выходцу из его сословия подняться своими силами. 

Одной пылкой ночью в сентябре влюбленные снова лежали у Панова источника, где некогда отдали и получили все, чего алкало их сердце. Соловьи, однако, теперь молчали, и луна, стремившаяся к ущербу, еще не взошла на востоке.

Раб маялся меланхолией, а странная любовь хозяйки была на редкость проницательна.

— Я рабыня раба, — прошептала она ему на ухо так тихо, что плеск источника вплелся в ее речь аккомпанементом, — а буду рабыней царя.

— Ты сделала меня царем, — ответствовал он, — теперь у меня страсти царя. Я едва в силах удержать руку, когда Кай что-то мне приказывает.

— Я этому рада, — просто сказала она. — Я знала, что ты достоин. Слушай — сейчас тебе будет больно. У меня плохие новости. Сегодня пришли письма из армии: мой властелин с победой возвращается домой. Через две ночи он будет здесь. Если осмелишься, быть тебе царем!

Раб посмотрел на нее, объятый внезапным страхом.

— О, нет! — рассмеялась она. — Мы не станем с тобой играть в Эгисфа и Клитемнестру. Вот если б я правила Римом, этим можно бы было развлечься, но только не в нынешние времена. Нет… но царем ты все равно будешь — Царем Леса! А  стану самой набожной из верующих Дианы!

Она сказала это очень легко, но взор его остался прикован к ней с выражением беспредельного ужаса.

Лик римлянки окрасился яростью.

— И ты осмелишься! — вскричала она. — Ради меня — осмелишься!

Пылким движеньем она обвила его шею левой рукой и запечатала его уста своими, правой же вытащила из спрятанных под плащом ножен меч и вложила в его трепещущую длань.

Судорожно он схватил рукоять и с неистовством возвратил лобзание.

— Я сделаю это! — воскликнул он. — И да поможет мне Диана!

Она сдавила его в объятиях.

— Приговариваю тебя к смерти! — прошипела она. — Я — твоя убийца. Уста мои изопьют твою кровь. Я люблю тебя!

Раб молчал. Свирепее обычного отдался он ее ласкам. Так скрепили они свою преступную любовь единственной страстью на земле, что сильнее этой — жаждой крови!

 

IV

На следующий день поднялся большой шум, так как раб убежал. А еще через день пришла весть, что погоня бесполезна: он нашел убежище у Дианы Немийской по ту сторону озера.

Госпоже Клавдии без труда удалось утешить мужа.

— Он был совсем никудышный парень, — сказала она. — Ленивый и нахальный. Он даже своего содержания не стоил. Если бы он сам не сбежал, я бы тебя попросила его продать.

Раб, однако, пробыл в святилище лишь три дня и за это время узнал все, что хотел узнать. А потом он исчез, и никто не знал куда.

Между нами, он ушел в Рим. Клавдия снабдила его увесистым кошелем и маскировкой на время пути. На месте он поселился у башмачника, представившись матросом с Сицилии. Там он вел аскетичную жизнь, стойко сопротивляясь всем соблазнам Рима. По многу часов каждый день он проводил с самыми известными мастерами меча, приучая руки свои к войне, а пальцы — к битве. Тело свое он содержал в превосходной форме, постоянно околачиваясь в гимнасиях и банях, а душу — столь же неустанно посещая храм Дианы. Единственное, чем он пренебрегал, был тот самый кошель, и хотя Клавдия оказалась царственно щедра, к празднеству солнца, которое мы ныне зовем Рождеством, ему стало ясно, что вскоре пора будет отправляться в путь — назад, к Клавдии… ну, или к смерти.

На следующий же день он покинул Рим и пустился в дорогу — через всю Кампанью к Альбанским холмам. Теперь он был совсем другим человеком, ничуть не похожим на того раба, что грезил на ступенях виллы. Теперь он был собран и деятелен, атлет каждым своим дюймом; месяцы любви и свободы воспламенили его взор. На ходу он закидывал голову и пел — громко, вслух — боевые песни римлян.

Уже почти достигнув подножья холмов, он узрел на обочине старуху. Она просила милостыню и предложила предсказать ему судьбу. Он вспомнил, как сам был беден, потом, рассмеявшись, подумал, что никогда больше не испытает нужды в деньгах, и кинул кошель с немногими оставшимися в нем золотыми монетами, колдунье.

Она цапнула мешок с радостью и, изумившись, вскричала:

— Вижу блестящее будущее для тебя, мальчик мой! Ты станешь богатым фермером; любовь ждет тебя и почести, и слава, и всяческое процветание на много лет вперед. Но не ходи в Неми — если пойдешь, там окончишь свои дни.

С этими словами, сопроводив их многими путаными благословениями во имя Юпитера, Дианы и Марса, она уковыляла прочь.

Вот дурной знак, подумал юноша — но продолжал идти своей дорогой. И все же, крутя знамение в голове (и с тысячекратно большей живостью, чем в рабские свои дни), он узрел в нем иной, тайный смысл. Он ведь и вправду собирался стать фермером — в некотором роде; собирался пожать один из плодов земных. Он должен преуспеть, иначе любовь и почести минуют его стороной. Что же до смерти в Неми — так воистину он рано или поздно там и умрет!

Вот только не сейчас!

Сама Диана явилась воодушевить меня, решил он — и ускорил свой шаг, и радостной, уверенной стопой попрал зеленые склоны холмов.

Ближе к ночи он достиг окрестностей храма и стал очень осторожен. Давно уже он наметил себе это место: отсюда открывался вид на святилище в дальнем конце просеки и на тропу, которой ужасный царь бродил в ту весеннюю ночь, когда ветви гибельного дуба украсились урожаем двух тел. Здесь похоронил он меч, который дала ему Клавдия, ибо никто, кроме самого царя, не имел права носить оружия в этой священной чащобе. Он даже прошел немного — о, совсем немного — вперед по просеке, туда, где под большим буком возвышался памятный холмик земли. Здесь он спрятался, зарывшись в опавшие листья, и стал ждать.

Ночь полнилась страхом. Снег лежал там и сям на земле. Деревья высились темные и призрачные; черные, иззубренные их тени пятнали низкое, чреватое грозою небо. Нарастающий ветер высвистывал печальную мелодию в ветвях, подвывая, будто волк; он блуждал в гротах и рябил ледяные воды озера, покоящегося в черном кратере. Луна сегодня вышла рано. Когда ветер разорвал, наконец, покров туч и уронил платок ее мертвенного, ведовского сияния на ежащуюся землю, она плыла уже высоко в зените. И снова, как и в ту фатальную весеннюю ночь, в лучах ее блеснула сталь. Царь все еще нес свою одинокую стражу, скользя из тени в тень во мраке и ужасе бури.

С бесконечной медлительностью тянулись часы. Ветер утратил свою апеннинскую ярость и бессильно кидался о стену леса. Луна закатилась. Тучи, черные от снега, укрыли весь небосклон.

Следивший больше не мог следить — в такой темени и собственной руки не заметишь. Нетерпение зашептало ему в уши: он передумал и устремился вперед, шаг за шагом — расстояние он измерил до дюйма — к краю поляны, где раскинулся великий дуб, на чьих ветвях восемь или девять месяцев тому назад царь развесил свои приношенья. Он ничего не видел и не слышал, но знал, что повелитель леса здесь. Кажется, он ощутил некий ритм, который вполне мог оказаться его поступью. Половину часа он пребывал в неподвижности. Ветер мало-помалу умолк, и теперь он отчетливо слышал царя, певшего самому себе свирепый гимн войны и победы. Начал густо валить снег, и на сером фоне проявился силуэт. Холод начал кусаться.

Ничего из этого он не предвидел. Он воображал себе округу, какой она была три месяца назад — пылающую осенней красой. Нынешнее положение дел он счел явленным лично ему чудом Дианы.

Вот он, его шанс. Царь уже дрожал от холода; меч свой он положил наземь у корней дуба и размахивал длинными руками, обнимая себя вкруг груди. Другой видел, что он обращен спиной, и, обуянный вдохновением, ринулся вперед, будто бык. Царь безотчетно обернулся, но, увы, слишком медленно, ибо первым делом вспомнил о мече, лежащем в снегу. Не успел он этого понять, как дюжий парень налетел на него, обхватил за пояс и швырнул далеко в лес. Мгновение лежал владыка на земле, оглушенный, затем, придя в себе, вскочил — и увидал, что нападавшего нигде нет.

А тот, освободившись от царского тела, взвился в воздух, схватился за сук великого дуба, отломил ветвь и помчался с добычей, будто безумный, в святилище.

Немедленно царь был на ногах. Подобрав меч, он устремился в погоню, но удар был слишком силен, и страх теперь сжимал его сердце. Он споткнулся и снова упал — и знал на сей раз, что погоня уже бесполезна. Воздев свой меч, он испустил отчаянный вопль к Диане, и, мрачно понурив оружье, медленно и трагически зашагал к храму.

 

V

Минуло девять дней. Погода стояла морозная и прозрачная. Снег все еще лежал на земле, но солнце, радуясь началу новой небесной гонки, весело хохотало на террасе храма.

На ней собралась целая толпа: были представлены все ранги; Рим из сил выбивался, чтобы только попасть на сегодняшнее мероприятие.

На ступенях храма стояло высокое официальное лицо, рядом с ним — Лесной Царь. Один, словно ожидая судилища, в нескольких ярдах пред ними виднелся герой недавних событий.

— Римляне! — объявило лицо, обращаясь к ним от алтаря, где оно уже открыло ритуал, принеся должную жертву Диане. — Римляне! Мы собрались здесь, дабы расследовать притязание, выдвинутое девять дней назад рабом по имени Тит (что присутствует здесь, перед нами, сейчас) на почести, ранг и достоинство жреца владычицы нашей, Дианы, именуемого Царем Леса. Условия перехода власти слишком хорошо известны всем вам, чтобы я стал утомлять собрание их перечислением. Необходимо, чтобы претендент был беглым рабом. Может ли сие быть удостоверено?

Супруг госпожи Клавдии выступил вперед.

— Этот плут — мой раб, — просто сказал он.

— И вы не продавали и не освобождали его?

— Негодяй сбежал за два дня до того, как я возвратился с победой домой. Он был груб с госпожою дома и заслужил, чтобы его побили дубиной. Скоро мы выясним, мудро ли он поступил.

— Хорошо, — сказал оратор. — Второе условие заключается в том, чтобы он невооруженным обманул бдительность Царя Леса и сорвал ветвь со священного дуба Дианы. Я лично сравнил ветвь, представленную на рассмотрение рабом Титом, с древом богини: она, безусловно, была сорвана самым правильным образом. Царь под присягой богине признает, что оружия у Тита не было. Третье условие гласит, что раб должен победить Царя в одной-единственной схватке. Готовы ли вы к поединку?

— Ни с какой иной целью не покинул бы я столь благородного, доброго и во всех отношениях превосходного господина, — твердо заявил Тит, подымая данный ему Клавдией меч.

— Воистину так, — расхохотался ее муж, — ибо вот мой украденный меч! Что ж, да сопутствует тебе удача, как уже сопутствует храбрость! — с добротою в голосе добавил он.

Клавдия воспользовалась мгновением и улыбнулась возлюбленному уголком рта. Сердце его воспарило: отныне он знал, что проиграть не способен.

— Продолжим же ритуал! — возгласило официальное лицо и двинулось во главе процессии к священному дубу.

Битва продлилась недолго. Старому царю изменила отвага; девять дней подготовки к сражению не укрепили его силы, а, напротив, истощили их. Знамения упорно оставались дурны. Он не сражался с вооруженным противником с того давнего дня, когда сам завоевал себе гибельную должность, а его предшественник был уже седой старик с неверной рукой и слабеющим зреньем. Никаких хитростей работы с мечом он не знал, а Тит уж расстарался похвастаться, что три месяца занимался с лучшими мастерами Рима. Победу царю могли принести разве что длина рук и быстрота ног. Первый же удар решит все, ибо мечи Рима остры, а доспехов тяжущимся не положено.

Вот он и прыгнул, как безумный, на Тита, который с неимоверной быстротой поймал вражеский клинок на свой, а сам подался под соперника — это стоило царю баланса. По самую рукоять погрузил он свой меч в грудь старика, который пал замертво наземь, не вымолвив ни слова.

Собрание разразилось криками радости. Тита, высоко подъявшего окровавленный меч, на плечах внесли в храм.

— Славься, о, жрец Дианы! — кричали люди. — Славься, о, царь Немийского леса!

Римлянки, вне себя от волнения, тянулись коснуться меча — но Клавдия упредила всех. С готовностью новый Царь преклонил свой клинок и дал ей припасть устами к алым пятнам.

Наконец, нового владыку ввели в святилище. Там он преподнес меч Диане и принес обеты царя и жреца.

А через месяц муж Клавдии умер. Безутешная вдова сделалась пылкой поборницей Дианы, и повадилась почти каждый день наведываться в святилище к богине за утешением.

Вот так и жил дальше Тит, и так жила она, в низменном подражании истинному счастию, каким грех иногда удостаивает тех, кому невдомек, что жизнь чистая и благородная есть ключ к блаженству. Короче, так и жили они долгие годы, пока — о, пока! — не случилось то, что всегда случается в прекрасном краю, лежащем вкруг

 

Вод, что спят зеркальным сном

Под сенью древ Ариции —

Тех древ, в чьей сумрачной тени,

Царит ужасный жрец.

Убийцу он убил

И сам падет от нового убийцы.[3]

 

Воистину любовь их во второй раз скрепила кровь.



1. Рассказ впервые опубликован в апреле 1918 года в журнале «Интернэшнл» под псевдонимом «Марк Уэллс».

2. Роберт Браунинг, «Протус» (1855).

3. Томас Бабингтон Маколей, «Битва при озере Региллии» (1842). 

Перевод © Алексей Осипов, 2016