Исповедь. Глава 46

Алистер Кроули

Из дома мы ускользнули в рассветных сумерках. Помню, как Роза кралась у него под окном, а я бормотал:

Ах, если бы Дункан на стук очнулся![1]

— увы, слишком поздно припомнив театральное суеверие, что цитировать из «Макбета» перед началом предприятия очень не к добру.

Мы тащились в крохотном поезде, погруженные в странную скованность. Конечно, наши отношения с Розой и впрямь были довольно необычны — особенно теперь, когда мы все промеж себя решили. Говорить нам было решительно не о чем. Роза была женщиной весьма очаровательной, но никак не соратником по интеллекту. Друзья ее брата в массе своей увлекались искусством и литературой, так что она завела моду возить у себя в дорожном несессере томик Браунинга и то и дело просила кого-нибудь принести его ей, что производило большое впечатление. Читать книгу при этом было совершенно не обязательно. Когда беседа стопорилась, она, к примеру, могла глубокомысленно заметить:

О яркая звезда! Когда б мне быть, как ты, неколебимым![2]

Собственно, дальше она и не знала. Впрочем, жить с этой женщиной я никак не собирался — достаточно было ее освободить. А потому и говорить с нею никаких причин не имел.

Когда мы достигли Дингуолла, теплился сырой, волглый рассвет. Мы эксгумировали адрес судьи из сонного полисмена и явились к нему домой — лишь затем, чтобы услышать от растрепанной горничной, что до восьми, а то и девяти, а то и десяти часов утра нам до него никак не добраться. Сие меня немало уязвило; намек на препятствия возбудил. Сбежать с девицей, тайно жениться на ней и тем самым все испортить, я был совершенно не намерен (неважно, по каким причинам). Я потребовал у горничной адрес стряпчего и выкопал его из постели. Он обещался быть в конторе в восемь. Этим нам пришлось удовольствоваться. Для дурных предчувствий оснований не было. Вряд ли наше отсутствие могли заметить до завтрака.

Мы с Розой стратегически отступили в отель и что-то там съели и выпили в состоянии подавленного нервного волнения. Признаюсь, мне было за себя стыдно. Вот он я, при параде с головы до пят, от берета до клеймора, на кону — ровным счетом ничего… и все же я почему-то нервничал! С первым же ударом восьми мы были в конторе у стряпчего, где и обнаружили, что судья — это так, украшение лужайки, а нам всего-то и надо, что выразить согласие на брак и объявить, что считаем друг друга мужем и женой. Легкое омерзение перед столь прозаической процедурой побудило меня усовершенствовать ее, вытащив дирк и облобызав его в знак верности обету. Поцеловать ее мне даже в голову не пришло!

Тут обнаружилось, что судье все-таки кое-что причитается — и не меньше, чем армянскому сутенеру: брак надобно было зарегистрировать у него в кабинете. Делать дальше нам было решительно нечего. Я, разумеется, собирался возвратиться в Болескин, но до поезда оставалось еще добрых несколько часов. Роза в свою очередь направлялась в Стратпеффер… но именно в этот момент в комнату решил ворваться Джеральд Келли, бледный, безумный и обуянный страстями. Видимо, ему не давала покоя собственная глупость, не давшая своевременно понять, что объявление о нашей с Розой помолвке девятнадцать часов назад было на полном серьезе. Узнав, что мы уже женаты, он нацелил на меня разящий кулак, но промахнулся примерно на ярд. Стыдно сказать, но я не сумел скрыть скромной улыбки. Не будь он совершенно не в себе, его поступок отличался бы истинной храбростью, ибо в сравнении со мной он был сущей креветкой: я заслуженно почитал себя одним из главных в стране атлетов, в то время как его силы основательно подорвали свойственное сидячему образу жизни отупение и парижские излишества.

Когда брат невесты почувствовал себя лучше, мы вернулись к первоначальному плану: я проследовал в Болескин, она — в Стратпеффер. Я уже неоднократно отмечал, что всякое вмешательство в мои планы приводит к тому, что они в итоге воплощаются с абсолютной, сверхъестественной точностью. 

А тем временем прибыл мистер Хилл, пыхтя, будто хищный пастернак, у которого отняли добычу. После краткого воззвания к мешку с шерстью и лорду-канцлеру лично, он объявил, что брак незаконен и должен быть немедленно расторгнут. Должен, может, мог бы, следует, обязан и прочие вспомогательные глаголы в том же духе. Я на это милостиво зевнул и предоставил им ломать над вопросом копья без меня.

Роза твердо стояла на своем, как и положено такой бойкой сучке, как она. Мистер Хилл обнаружил, что не он придумал законы, а миссис Келли и Джеральд — что не они сотворили человеческий род. Следующим своим ходом я отправил к ним амбассадором Людовика Камерона. То был звездный час всей его жизни! Мне сей дикий скандал уже порядком надоел, и я ничего так не желал, как никогда больше об этом деле не слышать, — но пришлось покориться судьбе.

В итоге договорились, что мы с Розой пойдем к судье и таки зарегистрируем наш брак, так как в противном случае нам грозил штраф и даже тюремное заключение. Вслед за тем, нам надлежало уехать на промежуточную станцию и принять там решение относительно нашего общего будущего. Дингуолл и Стратпеффер так и бурлили, смакуя интригу. Всяких версий событий там было наверняка не меньше, чем жителей, и явление лэрда с невестой собственной персоной на платформе в Дингуолле наверняка могло повлечь за собой демонстрации, способные затмить бриллиантовый юбилей и освобождение Мафекинга[3].

Так что я вернулся в Стратпеффер раздосадованный, но вполне дружелюбный, возымел беседу с миссис Келли, которой превосходно удалась роль престарелой-королевы-согбенной-страданьем, и высказал должную порцию необходимого по обстоятельствам вздора. Далее мы с женой заново явились к судье, где были вынуждены принести самого изумительного свойства клятвы: ни о чем конкретно, но полностью удовлетворяющие официальные инстинкты и пополняющие официальную казну. Данком Джуэлл превзошел сам себя: простые слова были не для него. Он придумал формулировки, помпезность которых в буквальном смысле отключала нормальную работу мозга. Пожалуй, это был наилучший образчик ритуализованной белиберды, какой мне доводилось слышать за всю свою жизнь.

У судейской двери мы обнаружили экипаж, который и должен был доставить нас на промежуточную станцию. Мы с Розой забрались внутрь, чувствуя себя так, словно нас пропустили через отжимные вальцы; впрочем, на помощь нам весьма своевременно пришло чувство юмора. Экипаж по случаю весьма напоминал собой тюремный фургон, что приятно щекотало нам фантазию и помогло преодолеть смущение.

Дорога на станцию была ужасно долгой, а ожидание там — еще ужаснее и дольше. Понятия не имею, входило ли это в договоренность, что нам непременно надо взять билеты до самого конца железнодорожной ветки — до какого-то богом забытого местечка на западном побережье Шотландии, чье название напрочь стерлось у меня из памяти, — но именно так мы и поступили и уселись напротив друг друга в абсолютно пустом вагоне первого класса.

Наших разговоров я не помню вовсе — лишь какой-то смутный фрагмент, вроде бы даже шутку. Мы наслаждались победой и тем, как «ловко все провернули», но пребывали в совершеннейшей растерянности относительно того, что делать дальше, — по крайней мере, я пребывал. Моего жалкого мальчишества Роза, подозреваю, не разделяла. Мне и в голову не приходило, что задуманный мною план может претерпеть хоть какие-то изменения. Разве не привели мы его в исполнение с самой дотошной тщательностью?

В место назначения мы прибыли незадолго до ужина. Мое смятение вошло в острую фазу. Мысль о том, чтобы зарегистрироваться в отеле, была совершенно нестерпима. Вынужден признаться читателю в самой презренной трусости. Под каким-то предлогом оставив Розу препираться с клерком, я отправился к морю, сокрушаться, что оно слишком холодное и утопиться у меня не выйдет. Возвратившись в гостиницу, я обнаружил, что Роза заказала нам двойной номер. Подумал, что это уже как-то совсем не по правилам, но не смог нагрубить даме — да и потом, это было всего лишь на день или около того. Дальше Розу можно будет со всем уважением препроводить из Болескина прямиком в объятия мистера Саммерса и со спокойным сердцем

…стереть в мозгу начертанную смуту
И сладостным каким-нибудь дурманом
Очистить грудь от пагубного груза[4]


[1] Уильям Шекспир, «Макбет», акт II, сцена 2 (перевод М. Лозинского)
[2] Джон Китс, «О, яркая звезда…».
[3] «А вот и Мафекинг!» или «Мафекинг на свободе!» — жаргонное вульгарное восклицание, сопровождающее благополучное окончание акта дефекации. — Прим. пер.
[4] У. Шекспир, «Макбет», акт V, сцена 3. Перевод М. Лозинского


Ссылки