Исповедь. Глава 47

Алистер Кроули

У нас имелась довольно расплывчатая идея исследовать малоизвестные регионы Китая, да и навестить Алана в Рангуне надо было со всей определенностью. В Коломбо Роза решила, что беременна. Помню, в охотничью экспедицию в Хамбантоту (юго-восточную провинцию Цейлона) мы отправились чисто faute de mieux[1]. Мы постановили, что ради такого радостного события всем лучше будет вернуться в Болескин — и все–таки путешествие надо было чем-то оправдать, каким-то явным достижением. Поэтому мы покинули Коломбо и направили стопы свои в Галле и дальше внутрь страны. Странно, но я совершенно не помню, как мы попали в джунгли. Скудные данные хроники говорят, что на дилижансе , а из деревни выехали на четырех запряженных буйволами телегах в понедельник, четырнадцатого декабря. Процитирую запись от первого января 1904 года (некоторые строчки тщательно вымараны: не могу сказать, почему, и даже не догадываюсь, что я там написал).

1 янв.

Началось плохо: упустили оленя и зайца. Очень досадно. Однако знамения говорят, что год будет хорош для дел любви и единения; плох для дел ненависти. Да будет мой про любовь!

Судя по этому параграфу, я уже больше не был сущим помешанным, купающимся в сладостном свете медового месяца. Видимо, снова оказавшись в охотничьем лагере, я вдруг вспомнил все свои прежние интересы и амбиции. Мое чувство ритуального таково, что простой факт облачения в определенный тип одежды способен полностью переменить состояние моего ума. Сколь бы ленивым я себя ни чувствовал, мне достаточно переодеть брюки на бриджи, чтобы мгновенно ощутить приличную спортсмену бодрость. К тому же одно лишь воспоминание об определенных событиях или датах вызывает во мне прилив мужества — подобно тому, как совершенно нерелигиозный человек, бывает, ходит на Рождество в церковь. Дальнейшие записи даже не намекают, что разум мой уже тогда был на пути к своим древним владыкам. Единственное, что в них отражено, это охота и бивуачная жизнь — надо сказать, очень посредственные.

Мне никогда не доставляло удовольствия читать хроники кровопролитий (и я вовсе не призываю ввергнуть мир в какую-нибудь новую резню). Они так же скучны и приличны, как повести об альпинизме. Спортсмены и скалолазы до ужаса верны этой традиционной манере. Номан Колли написал единственную книгу о горах, обладающую хоть какой-то литературной ценностью. Работа Маммери недурна, ибо ему и правда есть что сказать, но его стиль испытал слишком большое влияние Колли. Оуэн Глинн Джонс произвел откровенный плагиат стиля Маммери. Братья Абрахам погрузились до самой нижней точки — ниже уже просто некуда. И какой точки! Пятой!

Из писателей старшего поколения достоин упоминания разве что Лесли Стивен, но для него альпинизм представлял лишь вторичный интерес. Истории о разного рода охоте и рыбалке не менее нудны. Терпеть их можно только в художественной литературе вроде мистера Джоррока и «Пиквикского клуба». Путешественники с более широким кругозором интереснее. Сэр Ричард Бертон — мастер высшего порядка, величайший из тех, кто когда-либо брался за перо: ни одного скучного абзаца. Кэмерона и Мэри Кингсли тоже не стоит забывать — но как proxime assessit[2].

Некоторые казусы нашей охоты достойны мимолетного упоминания. Седьмого января Розу свалила лихорадка. Впервые со дня свадьбы мне выдалось несколько мгновений, свободных от прославлений Гименея. Я уселся за походный стол на стул полковника Элиота и написал стихотворение «Rosa Mundi», первое за много месяцев. В нем я воспевал супругу, вспоминал, как рождалась наша любовь, намекал на грядущий урожай и сплетал факты нашего с ней бытия в мерцающий гобелен восторгов — это был новый ритм, новая рифма. По сравнению с предыдущими моими работами эта маленькая поэма являла заметный прогресс в сторону возвышенного.

Физически и морально Роза изливала на всякого встреченного ею мужчину неодолимое очарование, какого я никогда раньше не встречал — даже частично. Она была форменным персонажем романтической новеллы: Клеопатрой, Еленой Троянской, но, притом что еще более страстной, чем они, — совершенно безвредной. Сущностно она была доброй женщиной. Любовь ее зияла всеми безднами вожделения и воспаряла ко всем славам эмпирея. Эккенштейн ее обожал. Когда я опубликовал это стихотворение (из соображений деликатности, под псевдонимом «Д.Х. Кар»), оно потрясло Эккейнштейна до глубины души. Обычно ему было совершенно плевать на всю мою поэзию вместе взятую, но «Розу Мунди» он счел величайшей любовной лирикой, когда-либо написанной на английском языке. (Единственный ее соперник – «Эпипсихидион», и это голый факт.) Однако он сказал, что для публикации она слишком священна.

— Лучше бы, — заметил он, — чтобы ее нашли среди его [моих] бумаг уже после смерти.

Чувство, стоящее за этой сентенцией, я вполне понимаю, однако, разделить его не могу. Я хотел сделать человеческий род святее и счастливее, вложив в его жаждущие руки ключ к моему успеху.

Так вот, в дневнике об этом стихотворении нет ни строчки. (Хотя на самом деле, я его, возможно, написал во время другой, более ранней болезни Розы, пятнадцатого декабря… но это вряд ли: прилив вдохновения я приписываю съеденному мной в тот день буйволиному стейку, тогда как в более раннюю дату питался исключительно бекасами.) Запись за тот день гласит: «Роза болеет. Одна чертова птичка. После полудня привезли хлеб».

Пред Господом свидетельствую: я не то чтобы большой охотник — воистину нет, но крупную дичь стрелять очень люблю. Я искренне наслаждаюсь этим накалом жизни и острыми мгновениями возбуждения от опасности — они с лихвой искупают монотонную скуку выслеживания. Battue[3] я никогда не пользуюсь, даже когда речь идет о медведях или тиграх. Что же до куропаток и фазанов, то удовольствие от собственного мастерства в этом случае мне портит бессознательное недовольство, что моя охота зависит от других. К тому же здесь отсутствует элемент битвы. От грубой стрельбы с близкого расстояния я способен получить большое наслаждение, но всякая искусственность в охоте — для меня сущая анафема. Стрельбу по хищникам с machan[4] я даже не рассматриваю. Мне нравится быть простым жителем джунглей и на равных бросать вызов всякому встреченному зверю. По идее, если продолжать эту логику, мне надо бы отказаться и от использования оружия. Этого я так никогда и не сделал.

Самые мои замечательные приключения всегда случались, когда я один отправлялся в джунгли — без следопытов, без носильщиков; встречал, скажем, кабана или медведя, или буйвола (чисто случайно или применив  природный ум) и побеждал его в честном бою. Слуг из числа местных эти мои обычаи приводили в ужас, точно так же как ортодоксальных альпинистов — мои одиночные восхождения. В моем мастерстве обращения с ружьем они не сомневались; они его уважали, потому что понимали. Но они привыкли, что белые мужчины целиком полагаются на них по части света и маршрута, и пребывали в абсолютной уверенности, что без них я в джунглях сразу же безнадежно заблужусь. Между тем главная прелесть для меня, возможно, как раз и состояла в том, чтобы самому отыскать дорогу домой (чаще всего в темноте, после того, как целый день преследовал добычу каким-нибудь хитрым маршрутом), опираясь лишь на чувство направления и преодолевая то непроходимый подлесок, то серьезные водные преграды, то болота.

Самый опасный зверь на Цейлоне — это, конечно, буйвол. Тигров там нет, но даже если бы и были, это никак не отменило бы моего утверждения. Дикий буйвол отличается от домашнего психологией. Если он дикий — он убегает; если домашний — нападает. (И все же эти партизаны-фанатики из «Азии для азиатов» позволяют на себе ездить, понукать и всячески изводить ублюдкам, которым и шести лет еще не сравнялось!) Буйвол всегда остается свиреп и достаточно умен, чтобы понимать, кто именно его ранил. Еще он бесконечно отважен и злопамятен. Многие тигры бросаются наутек, будучи даже легко (главное, чтобы болезненно) ранены. Но буйвол не сдается никогда — ни физически, ни морально, и демонстрирует в своей мести стратегические и тактические способности, вполне достойные человека. Жизнестойкость его просто невероятна. В гауре (сходный вид), убившем капитана Сэйерса в Бирме, сидело семнадцать тяжелых ружейных пуль, что не помешало ему пырять охотника рогами и нещадно топтать. Все присутствовавшие англичане ровным счетом ничего не могли сделать, чтобы ему помочь.

Как-то вечером мне случилось стрелять в замбара, крупного цейлонского оленя (ошибочно относимого к благородным). Он был от меня примерно в трехстах ярдах, на другом берегу небольшой лагуны, и после выстрела умчался с быстротой молнии. Последовать за ним не было никакой возможности, и я решил, что промахнулся, но два дня спустя случайно наткнулся на него еще раз, в двадцати пяти милях от того места. Моя пуля пробила легкое и задела сердце. Что-то все-таки есть в той, казалось бы, абсурдной идее, свойственной некоторым мистикам, что жизнь в живом существе зависит не только от целостности физического аппарата — но еще и от воли к ее продолжению. Я укладывал самых могучих зверей с одного выстрела в правильное место, но если этот первый выстрел не убивал их наповал, они, бывало, приходили в такую ярость, что их можно было буквально нашпиговать пулями во все жизненно важные точки, а им хоть бы что! Знаю, это звучит как совершеннейший вздор, но я видел такое не раз и не два. Вышеупомянутый замбар  — только один из многих случаев на моей памяти.

Как-то раз мне сообщили про прекрасного буйвола, настолько потерявшего всякое понятие о приличиях, что он каждый вечер являлся услаждать свою плоть к стаду домашних коров. Я решил, что никогда в будущем не смогу войти в Эксетер-холл[5] с высоко поднятой головой, если позволю этим бесчинствам продолжаться и дальше. Единственным признаком того, что с на буйволе еще рано ставить крест, была его нечистая совесть: заслышав человека, зверь удалялся немедленно и Ewigkeit[6]. Коровы привыкли пастись на обширной равнине. Приблизиться к ним в открытую не было никакой возможности. Я прокрался к стаду со стороны джунглей и залег в засаду, надеясь, что они сами подойдут на расстояние выстрела. Так они и сделали. Однако я неверно оценил дальнобойность ружья, и моя пуля (вот поистине удивительный факт!) попала в ближайшее ко мне переднее копыто буйвола. Он кинулся прочь и мстительно скрылся в джунглях ярдах в трехстах-четырехстах от меня.

Уже десять минут спустя «на цыпочках стоял я на холме» и озирал окрестности «во власти преужасных подозрений»[7]. Судя по его хромоте, я знал, куда попал, но знал также и то, что зверь выведен из строя не более, чем Боевой Сики[8], которому наступили на любимую мозоль. Буйвол умеет прятаться в джунглях не хуже клопа в казарме; я прекрасно понимал, что о моем характере и намерениях он уже понял все. По тому, как рука моя сжимала оружие, я понимал, что и сам изрядно нервничаю (у меня был «Парадокс» десятого калибра со свинцовыми пулями со стальным сердечником и к нему вдобавок 577-й «Экспресс» — оба двуствольные). Стоя там, я впервые ощутил на себе бремя белого человека: мне предстояло проявить абсолютное самообладание.

Меж тем кругом не наблюдалось ни единого признака буйвола!

Наконец, следопыты обнаружили дичь. Никакой крови, так как пуля попала ему в копыто. О его продвижении свидетельствовали только сломанные ветки и случайные следы. Вскоре мы его нашли. Он стоял как вкопанный, чутко прислушиваясь и повернувшись к нам спиной. Я находился от него менее, чем в тридцати ярдах, и целился прямиком в «бычий глаз» — простите за эвфемизм родом из древнего Египта. Это самый верный выстрел на свете. Если пуля пойдет вверх, она размозжит позвоночник; в любом другом случае пронзит мягкие жизненно важные части. Однако, получив пулю, зверь просто сорвался с места и улизнул — я даже из второго ствола выпалить не успел! Снова и снова нагоняли мы его: идти по следу было легко — теперь он обильно истекал кровью и шел медленно. Снова и снова стрелял я в него, но он все продолжал уходить. Ничто, казалось, не могло свалить его с ног, хотя к этому времени дырок в нем было уже явно больше, чем буйвола.

Наконец, на небольшой полянке он повернулся ко мне головой. Я вышел из густейших джунглей и увидал его ярдах в десяти. Он выставил рога и приготовился напасть. Моя пуля попала ему в аджна-чакру, если у буйволов вообще такая есть, — короче в середину лба прямо над глазами. На сей раз он упал. Это был мой девятнадцатый выстрел, и только один из них не попал в жизненно важную точку.


[1] На безрыбье; за неимением лучшего (франц.)
[2] Здесь: им принадлежит второе место (лат.)
[3] Battue — вспугивание; охотничья техника, при которой охотник или его помощник колотит палками по кустам и беревьям, дабы выгнать животных из леса на открытое пространство. Метод происходит из Франции, откуда и название, бытующее в английском языке с начала XIX века.
[4] Machan — высоко поднятая платформа, засидка для защищенной охоты на крупную дичь и особенно хищников.
[5] В то время штаб-квартира евангелизма. — Примеч. автора.
[6] Здесь: навсегда (нем.)
[7] Цитата из стихотворения Дж. Китса (1817 г.)
[8] Луис Мбарик Фолл (1897—1925) — боксер в полутяжелом весе, франко-сенегальского происхождения, прозванный Боевой Сики. Недолгое время был чемпионом мира.

 



Ссылки