Письмо 29. Что значит уверенность?

Алистер Кроули

Cara Soror,
Твори свою волю: таков да будет весь Закон.

Так и вижу, как вы сейчас на меня смотрите, изогнув эту вашу левую бровь, премного умудренную жизнью! Понимаю, вы желаете спросить, а что конкретно я подразумеваю под уверенностью — в свете того, что «…в одном сомнений нет: сомненья есть всегда»1.

Кроме того, можно вспомнить главу из «Книги лжей» (да, опять!):

Китаец не может не думать, что в октаве — 5 нот.

Чем более необходимым кажется что-либо моему разуму, тем больше вероятность того, что, отстаивая это, я утверждаю ограничение.

Я спал в объятиях Веры — и, пробудившись, увидел, что обнимаю труп; я пил и плясал всю ночь напролет с Сомненьем — и наутро увидел в нем непорочную деву2.

На вашем месте я бы даже не пытался спорить с китайцами: они ведь не постесняются напомнить вам, что от вас исходит тот самый трупный смрад.

Ну и еще один «Гимн святого Фомы», как и надо было, наверное, его назвать3:

Сомневайся. 

Сомневайся в себе. 

Сомневайся даже в том, сомневаешься ли ты в себе. 

Сомневайся во всем. 

Сомневайся даже в том, сомневаешься ли ты во всем. 

Порою кажется, что за всеми осознанными сомнениями таится некая глубинная уверенность. О, убей ее! Раздави змею! 

Да вознесется рог Сомнения-Козерога! 

Глубже и глубже рой, углубляясь в Бездну Ума, пока не отроешь лисицу-«ТО». Гончие, ату! У-лю-лю! Эгей! Гоните «ТО» на флажки! 

Трубите конец охоты! 

И, опять же — о, что за дивная книга! Я ведь только сейчас это понял! — посмотрите на титульный лист! Видите этот разворот? Слева — одинокий «?», а справа — такой же «!» посреди пустой страницы! А вдобавок вам стоит прочесть большой очерк под названием «Солдат и Горбун: ! и ?»; вы найдете его в первом номере первого тома «Эквинокса».

Но каждое из этих рассуждений (примечательно, nich[t] wahr?4) скатывается в восторженную рапсодию, в дифирамб, в пеан5. А это нехорошо. Ведь вам-то нужно совсем другое — простая, приземленная проза, показывающая правдоподобие в процентах! Вы хотите знать, какова вероятность того, что мое «наверняка» окажется правдой.

Предлог для казуистики? Ну, по крайней мере, для классификации. Скажете, тут все зависит от того, каким тоном это сказано? Разумеется, и коль скоро речь зашла о классификации, то обратимся прямиком к Божественному Поймандру, который с обычной для него ясностью различает и формулирует нюансы, связанные с нашим вопросом. Он выделяет три степени истинности:

* Истинно

* Безо всякой лжи достоверно

* В высшей степени истинно6

Разница между 1 и 2 вполне очевидно: спросите меня, который час, я отвечу — «полтретьего», и это будет достаточно правдиво. Но член Королевского астрономического общества не удовольствуется таким приблизительным ответом. Он хочет точности. Он желает знать долготу до секунды; он должен выбрать метод измерения времени; ему нужно учесть поправки на то и на сё. Наконец, ему потребуется какая-то интерпретация всей системы (разумеется, совершенно произвольная), и тут всплывет вопрос относительности. И даже после этого каждый узелок в паутине его расчетов потребует специальных оговорок.

И вся эта замысловатая дифференциация, интеграция, верификация и Бог его знает что еще в конце концов приведет к утверждению, о котором можно будет сказать: «Безо всякой лжи достоверно».

Простите, отвлекусь на минуточку! В консульстве Тэнъюэ, что на юго-западе Китая, у самой границы, единственной ниточкой, связывавшей нас с Англией, Родиной и Красотой оставался пекинский телеграф. Однажды он замолчал на целую неделю, и мы сильно тревожились, потому что последняя телеграмма, пришедшая до того, сообщала, что в Шанхае вспыхнул мятеж и погибло семнадцать полицейских-сикхов. Мы всерьез опасались, что вся страна в любой момент может ополчиться против «чужеземных демонов». Но вот, наконец, по прошествии еще трех дней и уже под вечер, из города прибыл долгожданный вестник с целой кипой телеграмм. Увы! Все они сообщали дословно одно и то же (не считая даты отправки): «В Пекине полдень».

Как выяснилось, их должны были пересылать через Юнчан, а оба оператора решили уйти в опиумный загул и благоразумно взяли отпуск на десять дней.

Так вот. Гермес Трисмегист не удовольствуется фугами астронома, на каком бы хитроумном и колоссальном оргáне тот ни играл их. Третья степень истинности требует большего. Гермес вроде бы и соглашается, что астроном зашпаклевал все щелочки, даже самые крохотные, но затем отметает все его расчеты одним широким жестом: дверь, которую бедняга так старательно укреплял, все время стояла нараспашку!

Иными словами, вся изысканная конструкция астронома подобна неуклюжему подростку на первом балу: она стоит в полном одиночестве и конфузится, не понимая, куда себя приткнуть. Потому что это его так называемое летнее время, или время по Гринвичу, или любое другое время, которое он использовал, может быть сколь угодно точным само по себе, но только по отношению к некоей системе мер, которая неизбежно оказывается произвольной. Эта система не объективна и не окончательна; да, разумеется, никто ее не оспаривает, но только потому, что никому до этого нет дела — во всех случаях, кроме того, о котором мы говорим. Она не «истинна в высшей степени».

Что же тогда Гермес понимает под истиной «в высшей степени»?

Может, стоит назвать ее «религиозной истиной»? (Не пугайтесь! Изначально слово «религия» означало «воссоединение», связывание отдельных фактов в целостное учение; сравните слово «лигатура». И только впоследствии смысл его исказился, и «религия» стала подразумевать «набожность»: re-ligens, «внимательный (к богам)» в противовес neg-ligens, «нерадивый».)

Думаю, что Гермес представлял себе все части Руаха крепко связанными между собой и прикованными неустанным Устремлением к Горней триаде; короче говоря, он подразумевал эдакого Богочеловека (наподобие того, что описан в заметках о Магической памяти), способного в любую секунду отбросить изношенный Инструмент ради нового, который будет оснащен всеми наисовременнейшими усовершенствованиями (и, в особенности, чуткостью к Духу времени на период очередной инкарнации) и полностью готов к употреблению.

Коли так, то под истиной, которая «в высшей степени истинна», следует понимать любое высказывание, составляющее неотъемлемую часть этого Ху — этой «Магической Самости» человека.

И до чего же любопытно, что истины этого порядка, на первый взгляд, сводятся к тому, что мы называем аксиомами… или даже банальностями…

…чу! Что там за шум?

Да это никак малютка герр Аусбрух!

Только посмотрите — он весь исходит пеной! И он совершенно прав! Мы с вами чересчур увлеклись, порхая над искристыми морями, и напрочь позабыли о той китайской (до крайности!) головоломке, с которой все началось, а именно — о парадоксе китайского звукоряда.

(Но не будем отчаиваться: путь от «?» к «!» есть всегда — как и в любой, без исключения, интеллектуальной проблеме, и это — единственный путь. Все остальные неизбежно упираются в четыре варианта — А есть А, А есть не-А, не-А есть не-А и не-А есть А).

«Чем тверже я в чем-то уверен, тем с большей уверенностью можно утверждать, что я всего лишь уперся в границы собственного ума».

Очень хорошо, но что же мне с этим делать? По крайней мере некоторые из тех вещей, в которых я уверен, должны относиться к числу истинных «в высшей степени». Критерий допуска в эту категорию должен выглядеть так: если принять противоположность высказывания, истинного «в высшей степени», то все здание Ума обрушится и разлетится на куски. И совсем другое дело — выводы вышеупомянутого астронома, которые могут оказаться неверными по доброй дюжине различных причин, но никто от этого не будет хоть сколько-нибудь серьезно уязвлен в своих нежнейших чувствах.

Государственный муж инстинктивно (или, на худой конец, благодаря подготовке и опыту) распознает идеи, которые, при всей своей внешней безобидности, на поверку могут оказаться «опасными» и сокрушить его собственные представления о том, что есть истина «в высшей степени», — и в панике наносит упреждающий удар, с его точки зрения совершенно оправданный. Пример №1: Галилей и иже с ним. Ну, стали бы люди считать, что Земля вращается вокруг Солнца, и что с того? Евангельской легенде от этого ни холодно, ни жарко. (К тому же, Риман и прочие, нет им числа, уже показали, что это тоже неверно! «Истины» такого рода — не более чем условности.)

«Ох, погодите! Не так быстро! Я хочу понять, что со всем этим делать! Я что, должна расширить свое сознание настолько, чтобы принять эту китайскую какофонию за достойную музыку? И это станет для меня посвящением? Или, напротив, мне следует ринуться в Мальстрем Безумия, привязав к Мачте мой драгоценный диатонический звукоряд, который для меня есть истина “в высшей степени”?»

Неужели вы и правда не представляете, как убаюкать ребенка, не вызывая всякий раз большой военной оркестр?

Мастер Храма разбирается с проблемами такого рода очень просто и эффективно. Так называемый «Ум» (говорит он) персоны номер один, в дальнейшем именуемой Братом N (или какой там у него девиз степени 8°=3°), устроен так, что интервал от «до» до «до» наиболее гармонично делится для нее на n нот; «ум» же персоны номер два, в дальнейшем именуемой… нет! не еретиком, не атеистом, не большевиком, не фанатиком, не раскольником, не анархистом, не черным магом, не приятелем Алистера Кроули и так далее, можете сами подставить любой ярлык, который в текущий период времени считается особо обидным, — так вот, именуемой мистером А. (лордом Б., герцогом В., миссис Икс — или любым другим именем, которым упомянутой персоне выпало на долю прозываться), устроен так, что n для нее равняется пяти. И от подобных утверждений структура того, что каждый из нас называет истинным «в высшей степени», страдает ничуть не больше, чем от созерцания термометра, с одной стороны размеченного по Фаренгейту, а с другой — по Цельсию.

Вы, естественно, возразите, что такой ответ — не более чем отговорка: ведь он автоматически выталкивает всю проблему звукоряда из заколдованного круга «истинного в высшей степени».

Но на самом деле нет: если бы вы смогли построить полную модель этих двух умов, то, во-первых, обнаружили бы какого-то рода компенсацию этих убеждений в части психики, не относящейся к теории музыки, а во-вторых, нашли бы некую истину еще более высокого порядка, общую для них обоих.

Я прекрасно отдаю себе отчет, что ясно выражать такие идеи на первых порах невероятно трудно. Чтобы понять их нужно не то что бы стать Мастером Храма — нет, это было бы чересчур! — но необходимо твердо усвоить принцип, согласно которому «всякое утверждение истинно лишь в той мере, в которой содержит в себе собственную противоположность». Хороший способ увидеть это наглядно — влиться в веселый танец парадоксов, которыми логика и математика так и кишат. Если достаточно долго биться головой о кирпичную стену, то серые клеточки (как сказал бы Пуаро) в конце концов встряхнутся и примутся за дело. И тогда вы поймете, что ни одной последовательности умозаключений, сколь бы безупречными ни казались ее силлогизмы, нельзя доверять, — и с удвоенным рвением устремитесь на поиски того сознания Нешамы, в лучах которого всё это становится совершенным ясным, хотя и не поддается рациональному изложению.

Основная функция интеллекта — дифференциация, то есть работа с границами, отличиями и отношениями между неидентичными объектами. На уровне Нешамы подобные задачи исполняются настолько легко, гладко и точно, что мы попросту перестаем замечать, как это происходит. Точно таким же образом вы говорите «я», как будто речь идет о некоем нераздельном единстве, и не отдаете себе отчета во всей невероятно сложной машинерии анатомического, физиологического и психологического устройства, порождающего идею «я».

Итак, теперь мы можем уже с достаточной уверенностью повторить: все то, в чем мы уверены, свидетельствует о наших ограничениях. Но ограничения такого рода не обязательно вредны — просто нужно рассматривать ситуацию с подобающей точки зрения, памятуя о том, что членство в клубе «в-высшей-степени-истинного» не только не углубляет пропасть, отделяющую один ум от другого (хотя, казалось бы!..), а, наоборот, дает нам очередную возможность игнорировать всякие различия между умами. Наши поступки, совершаемые из «любви в согласии с волей» и приумножающие число реализованных возможностей, а значит, выражающие нашу преданность Нуит, становятся все более и более эффективными и все теснее связываются с нашей Формулой Посвящения. При этом мы осознаём все более и более глубокие и великие образы тех истин, которые относятся к классу «в высшей степени» и примиряют все мнимые антиномии, вбирая их в себя.

Безо всякой лжи достоверно, что мне пора спать.

Любовь есть закон, любовь в согласии с волей.

Братски,

666


  1. Из стихотворения Кроули «Сад Януса».↩︎

  2. «Книга лжей», глава 45.↩︎

  3. Далее приводится глава 51 «Книги лжей», которая называется «Работа терьера».↩︎

  4. «Не так ли?» (нем.).↩︎

  5. Для меня естественно (и даже в своем роде неопровержимо), что Сомнение — это нечто определенное, решительное и даже агрессивное. Ничего общего с полными смятения и страха стенаниями какого-нибудь изнуренного и растерянного раба на зарплате! Нет! Это торжествующий вызов! Это принципиальное несогласие! Это когда возражают только ради того, чтобы возразить! По-ирландски!

    Идеальный образ Сомнения как я его понимаю сотворил Браунинг:

    К нам вскочил Токай на стол,
    Кастелян у гномов, право,
    Мал, но и ловок и тяжел,
    Оружие нацеплено браво;
    На север, на юг глаза скосил,
    Вызов засухе протрубил,
    Нахлобучил шляпу с пером для задора,
    Пальцем рыжий ус крутнул,
    Сдвинул со звоном медные шпоры,
    Туже будский кушак стянул,
    И нагло — за пояс всех бы заткнул —
    Плечо сгорбатил, знай-де, приятель,
    Ему ли бояться, да этакой шатьи ль —
    И так, эфес отважно сверкает,
    И правой рукой он бок подпирает,
    Малютка герр Аусбрух выступает
    [стихотворение Р. Браунинга «Токай» в пер. В. Левика].

    На самом деле на токай совершенно непохоже! Скорее, это его сосед вроде эгерской бычьей крови или другого крепкого и простого красного вина, как, например, риоха. Но любопытно, что Браунинг изобразил его горбатым карликом; должно быть, за этим стоит что-то глубинное. Интересно, что? (Надо спросить у Юнга!)↩︎

  6. Начало «Изумрудной скрижали», авторство которой приписывалось Гермесу Трисмегисту, он же Божественный Поймандр (Ποιμανδρις), т.е. «Пастырь мужей».↩︎



Ссылки